«Уже 25 лет я живу в мечте»: интервью с врачом-неонатологом Натальей Кривдиной

Фото: Александр Воложанин

НИА "Нижний Новгород" - Александра Туровская

21 июня в России отмечается День медицинского работника. К этой дате НИА «Нижний Новгород» совместно с областным минздравом запустило серию публикаций, посвященных нелегкому труду специалистов отрасли здравоохранения. В этот раз нашей героиней стала заведующая отделением патологии новорожденных детей Детской городской больницы №1 Нижнего Новгорода Наталья Кривдина. За плечами врача-неонатолога более 25 лет опыта.

«Видишь результат своего труда, и это счастье»

— Наталья Валерьевна, как вы пришли в эту профессию? Это была мечта детства или осознанный выбор?

— Я с детства мечтала стать врачом, просто не видела другого варианта. Окончила медицинский институт, и в 2001 году целенаправленно пришла в эту больницу. С тех пор здесь и тружусь.

Хочу сказать большое спасибо людям, которые внесли большой вклад в становление меня, как неонатолога. Это Валентина Николаевна Гребенщикова, первая заведующая отделением, в котором я работала, и теперь уже заместитель главврача по медицинской части Марина Александровна Суслова.

— Почему вас привлекла именно неонатология?

— Неонатология тоже была моей мечтой, то есть я хотела спасать жизни самых маленьких и беспомощных — новорожденных детей. Хотела выхаживать их, выводить из сложной ситуации, а потом видеть, как они приходят к тебе уже своими ножками. Ты видишь результат своего труда, и это счастье. Получается, у меня все сбылось, и вот уже 25 лет я живу в этой мечте.

— Что делает неонатолог?

— В роддоме неонатолог — это человек, который встречает ребенка на этом свете. Он помогает ему с самого рождения. Например, если есть минимальные отклонения. А мы, неонатологи второго этапа, — выхаживаем, долечиваем, реабилитируем, чтобы дальше у ребенка в жизни все было благополучно.

«Неонатологи — это бриллиантовая россыпь педиатрии»

— Как выстраивается работа с недоношенными детьми?

— Выхаживание глубоко недоношенных детей — это очень длительный процесс. Они лежат у нас месяцами. Главное, чтобы ребенок реабилитировался и смог оказаться дома безо всяких дефицитов. Здесь важна совместная работа с мамами. Мы учим их, как жить с такими малышами, ведь вырастить их — большой труд.

Это должна быть командная работа: родителей, врачей, медсестер. Могут обнаружиться заболевания, генетические патологии. Для этого существует наше отделение. Также нам помогают узкие специалисты. Мы все действуем на благо ребенка, чтобы минимизировать возможные последствия болезней.

— Как влияет на ребенка в дальнейшем то, что он родился недоношенным?

— Во-первых, все зависит от степени недоношенности. Во-вторых, в любом случае потом многое компенсируется, даже если детки глубоко недоношенные. У нас были малыши весом 400−500 грамм, некоторые даже без дефицитов. Да, они отстают в развитии на срок своей недоношенности, но позже, к году-полутора, догоняют своих сверстников. А если небольшой срок недоношенности, 35−36 недель, то дети ничем не отличаются.

— Много ли вообще в Нижнем Новгороде неонатологов?

— Неонатологи — достаточно штучная специальность. Как говорила бывший завкафедрой факультета усовершенствования врачей ПИМУ Воробьева Валентина Андреевна: «Неонатологи — это бриллиантовая россыпь педиатрии». Специалистов не хватает. Мы захватываем короткий период времени от рождения, отвечаем за жизнь совсем маленького человечка — это большая ответственность и физическая нагрузка. Особенно в роддомах, когда поток рожениц. Не все выдерживают.

— Насколько активно сейчас развивается неонатология?

— Очень большой прогресс в выхаживании глубоко недоношенных детей. Раньше детей такого срока гестации и с таким маленьким весом просто не выхаживали. Сейчас да, у нас достаточно хорошие результаты в этом плане. И что касаемо неврологических дефицитов, тоже очень много методов реабилитации появилось, их восполняют.

«Самое сложное — сказать маме»

— Без каких качеств невозможно представить неонатолога?

— Без любви к детям и к своей профессии. В студенчестве все смотрится более радужно, не все понимаешь, пока не войдешь в специальность. Сейчас все более осознанно, умеешь разговаривать с родителями, знаешь в какую минуту нужно маму поддержать, когда пожурить или сделать какую-то «встряску». Многое с опытом приходит. Например, поступает ребенок, и изначально видишь, что там, возможно, есть патология.

— Что самое сложное в вашей работе?

— Самое сложное — это говорить родителям об инвалидизирующем диагнозе ребенка. Со всем остальным, если это тяжелый малыш, мы справимся: поставим диагноз, а потом выходим и вылечим. Но бывают случаи, когда ты не можешь помочь. То есть ребеночек выжил, но с последствиями для здоровья. Самое тяжелое — сказать маме.

Еще сложнее, когда ты не смог спасти ребенка. Это трагедия не только для родителей, но и для врача.

— А что самое радостное?

— Когда приходят детки, которые когда-то были тяжелыми пациентами — недоношенными или с врожденным пороком развития. И смотришь на них потом: растут, бегают, разговаривают. Тогда видишь, что все было не зря.

Совсем взрослые, правда, не приходят. Ближе к середине моей карьеры выхаживали девочку с патологией печени. Я видела ее, когда ей было уже 12 лет. Чаще помладше навещают, пока еще все свежо в памяти.

— Как проходит ваш рабочий день?

— Сначала пятиминутка: какая ситуация в отделении, дежурный врач отчитывается, что произошло за ночь. Передаем рапорт главному врачу, а дальше — осмотр детей, поручения для медсестер, написание истории болезни. Коллеги подходят, могут попросить совет или дополнительно посмотреть того или другого ребеночка. Рабочий день длится с 07:30 и (иногда) до бесконечности. Могу уйти в пять, шесть или семь вечера, задерживаюсь по мере необходимости.

«Маленький ребенок не скажет, что у него болит»

— Работать с новорожденными проще или сложнее, чем с подросшими детьми или взрослыми?

— Наверное, сложнее, поскольку маленький ребенок не скажет, что у него болит. Это только чутье мамы или медицинского персонала. Медсестры у нас очень грамотные. Они могут увидеть ухудшение состояния ребеночка, что с ним происходит, как он покушал, что у него не так. Доктор также видит это все на осмотре.

— Насколько кардинально отличается работа с недоношенными детьми?

— Еще сложнее, особенно с глубоко недоношенными. Это не просто маленький человек. Может быть куча проблем: с легкими, с нервной системой, отсутствие иммунитета или запаса железа, остеопения. У них могут быть переломы от малейшего прикосновения. И требуется длительное выхаживание, реабилитация, позиционирование ребенка, кювез. Это очень тяжелый труд.

— Каково морально работать с такими детьми?

— С опытом становится проще. Ко всему привыкаешь, но некоторые моменты до сих пор остаются сложными. Мы помним всех деток с неблагополучным исходом…

Помню, когда только пришла, прибыл ребенок в очень тяжелом состоянии. У меня был шок, мне надо было скорее ему помочь, что-то сделать. Почему он такой? Сейчас, безусловно, уже понимаю, почему и что происходит, как помочь.

— А каково работать с отказниками?

— Жалко их, конечно. Врачи и медсестры с ними занимаются. Даже, возможно, балуют. Иногда слишком много времени проводят на руках. Потом, как подрастут, не хотят лежать в кроватке. Такие дети сейчас редкость, раньше их было гораздо больше. Но если они у нас есть, то мы их балуем.

Есть и дети, мамы которых находятся в СИЗО. Но таких еще меньше — может, четыре в год. После месяца здесь они уезжают к маме.

— Новорожденные с какими недугами поступают к вам в отделение?

— У нас лежат дети с желтухой, поражением нервной системы. Малыши, которые перенесли асфиксию при рождении, то есть у них было кислородное голодание. Также с пороками развития различных локализаций — сердца, почек, кишечника. Кроме того, к нам переводят детей из реанимации, когда их сняли с аппарата ИВЛ.

Вообще диагнозы, которые обычно определяются у детей в возрасте четырех-пяти лет, наши врачи ставят иногда еще в период новорожденности. Это значит, что ребенка начинают лечить раньше, и в дальнейшем у него не будет инвалидизирующего заболевания.

«Нашим хирургам и реаниматологам надо поставить памятник при жизни»

— Вы стали заведующей отделения в 2019 году. На следующий год пришла пандемия коронавируса. Как выстраивалась работа, прижилось ли что-то с тех времен?

— Остались ношение масок и карантинные мероприятия. Также если до пандемии некоторые мамы, которые не могли круглосуточно лежать с детками, уходили вечером домой, то в пандемию никто не мог выйти из больницы. Тогда очень усилился санэпидрежим. И это с нами до сих пор.

— Сколько детей обычно находится в отделении одновременно и как долго они здесь пребывают?

— До 30 детей. В среднем они здесь проводят семь или восемь дней. Это исходя из того, что кто-то четыре дня лежит, а кто-то — месяц.

— Какой случай из практики вам больше всего запомнился или повлиял на вас?

— В 2020 году была выдающаяся история. Нашим хирургам и реаниматологам надо поставить памятник при жизни! Был глубоко недоношенный ребенок, который поступил к нам из Дзержинского перинатального центра. У него было воспалительное заболевание кишечника, отрыв желудка. Малыш весил буквально 600−700 грамм. Транспортировать к нам было проблематично, поскольку это тяжелый реанимационный ребенок. Но наши реаниматологи согласились.

Его прооперировал заведующий хирургическим отделением Дмитрий Стриженок. Никто не верил, что что-то можно сделать с отрывом желудка. Операция была очень сложная. Тем не менее все получилось. Ребенок уже вырос.

Еще был малыш с пороком развития кишечника, с тотальной формой болезни Гиршпрунга. Была операция, была реанимация, врачи приложили очень много усилий, чтобы выходить его. Он находился у нас четыре или пять месяцев.

Потом его отправили в Москву, в федеральный центр, где ему помогли и прооперировали. Поражает стойкость мамы. Мы с ней, можно сказать, сдружились, переписываемся, чтобы отслеживать дальнейшую судьбу ребеночка. Сейчас у него все более-менее благополучно.

«Хотели ее сфотографировать и повесить портрет на стену»

— Какой самый глупый вопрос можно задать неонатологу?

— Родители всегда с порога задают один вопрос: «Сколько мы будем лежать?». Мало кого волнует, что с ребенком, как нам помочь, какое лечение будет, у них один вопрос: «Когда нас выпишут?».

— Получается, настрой мамы тоже очень влияет на выздоровление новорожденных?

— Стойкость и поддержка мамы играет немаловажную роль в выхаживании тяжелого ребеночка. Если она настроена на благополучный исход, не срывается на персонал, работает в команде с врачами, то чаще всего все заканчивается хорошо.

У нас была одна мама. Мы все хотели ее сфотографировать и повесить портрет на стену, чтобы другие, которые спрашивают «Сколько нам лежать?», узнавали ее историю. Она пролежала здесь с ребенком восемь месяцев. Была стойким оловянным солдатиком, все делала, ухаживала за малышом и ни разу не спросила «Когда мы уже пойдем домой?». Это достойно уважения. Мамы недоношенных детей более стойкие.

Еще случай был. Глубоко недоношенный ребенок переболел вирусной инфекцией и снова попал в реанимацию. Затем лежал в отделении раннего возраста, долго не мог «сойти» с кислорода. Так вот мама с ним пролежала целый год! Сейчас этот ребеночек дома. Мы сотрудничаем с московским фондом «Право на чудо». Он помогает недоношенным детям: организовывает сбор, приобретает кислородные концентраторы. Если детки не могут «сняться» с кислорода, а уже надо домой, то им выделяют концентраторы.

— Много ли благотворительных организаций участвует в жизни таких новорожденных?

— Да, например, еще фонд поддержки детей с тяжелыми жизнеугрожающими и хроническими заболеваниями «Круг добра». Он покупает дорогостоящие лекарства и помогает маленьким пациентам, таких примеров у нас немало. На это уходят миллионы. Недавно у нас был ребеночек с метаболическими нарушениями, называется «метилмалоновая ацидемия». Лекарства на месяц для него стоят примерно полмиллиона рублей. Такое лечение может растянуться на год, а может быть и пожизненным. Мы обращаемся к «Кругу добра». Там оплачивают препараты и привозят нам.

«Надо бороться за каждый момент жизни»

— Часто ли врачи потом следят за судьбой спасенного ребенка?

— Если ребенка усыновляют, то обычно мы не знаем, как складывается его дальнейшая жизнь — только если сами родители захотят поддерживать связь. Пока идет оформление, будущие родители приезжают знакомиться с малышом в больницу, куда его переводят из роддома для полного обследования перед усыновлением. За это время иногда возникает контакт, и тогда семьи продолжают общаться с нами.

Такие дети для нас особенно важны — мы много сил вкладываем в их спасение, поэтому нам интересно, как складывается их судьба.

— Каким был ваш самый маленький пациент?

— Недоношенная девочка, 23 неделя, 420 граммов. Прошла через нашу реанимацию, потом мы ее выхаживали. Сейчас с ней все хорошо. Она ходит в садик, разговаривает. Мама с доктором поддерживает общение, присылала видео, как она сидит, ложкой из кастрюли ест.

— Вы много времени проводите с детьми. Что вы для себя поняли о них и о родительстве в целом за годы работы?

— У меня всегда было одно отношение: надо рожать. Дети — это то, ради чего стоит жить. Да, болезни случаются, но это очень маленький процент. Родителям надо бороться за каждый момент жизни своего ребенка, стараться вместе с врачами, не вставлять палки в колеса, не впадать в истерики, а работать в команде.

— С каким стереотипами вы сталкивались в своей профессии?

— У некоторых родителей есть такое понятие, что врачи обязательно что-нибудь найдут у их детей и залечат. Но мы никогда ничего лишнего не делаем и лечим лишь то, что надо. Когда у ребеночка небольшие проблемы, он лежит у нас 3−4 дня. Если все в порядке, то никто его держать не будет. Выпишут. А если новорожденный болеет, тогда мы будем делать все, чтобы он выздоровел. Все зависит не только от врачей, но и от организма ребенка. И, может быть, от мамы.

— Врачи — верующие люди? А суеверные ли?

— Верующие, по крайней мере в нашем отделении. И да, суеверные, но про приметы рассказать не могу, это конфиденциальная информация (смеется. — Прим. ред.).

Была девочка, у которой было выраженное поражение мозга — куча кист! А потом она пришла к нам в три годика и стихи рассказывала. Вот что это? Наверное, Бог.